Концепция аграрной революции в Средней Азии

Совершенно неизбежно вся эта путаница, повлекла за собой и путаницу в начерченных автором перспективах аграрной, да в не только аграрной, революции в Средней Азии. Вот выразительнейшее в этом отношении место: «Основным типом помещичьего хозяйства в России было хозяйство, основанное на отработках крестьянским инвентарем; по сравнению с этим хозяйством крестьянское мелкобуржуазное хозяйство было хозяйством прогрессивным и с точки зрения развития производительных сил и с точки зрения развития классовой борьбы. «Основным типом крупного хозяйства в передовых районах Туркестана, ­ то есть в тех районах, где хлопководство заняло доминирующее место, определяя собой всю социальную структуру сельского хозяйства, было хозяйство, основанное на чайрикерском труде при средствах производства хозяина (подчеркнуто автором). С точки зрения развития классовой борьбы, а это является основным критерием для марксиста, эти хозяйства представляли собой более высокую ступень, чем мелкое дехканское хозяйство (подчеркнуто мной), так как собирали в одно место большое количество сельских рабочих, работающих средствами производства одного хозяина. В них, несомненно, были элементы крепостного хозяйства, но по своему строю крупные хлопководческие хозяйства находятся где­то посредине между теми «отрезками», которые Ленин предлагал безусловно экспроприировать, и теми, на которые Ленин предлагал не распространять положение об «отрезках».1 Выходит, что если в России борьба против крепостничества, против помещика была делом прогрессивным, то борьба в Средней Азии против таких остатков крепостничества, как чайрикерство, поскольку эти остатки крепостничества автором уже зачислены по табелю капитализма, ­ есть борьба реакционная. Помимо очевидной нелепости всей общей постановки вопроса в приведенной цитате ­ в ней со всей яркостью еще лишний раз обнаруживается и разрыв автора с элементами марксистской методологии. Критерием для определения прогрессивности или реакционности данного хозяйства для автора является не его внутренний строй, не подлинные отношения эксплоатации, на которых построено данное хозяйство, а то, что средства производства в одном случае принадлежат крестьянину, а в другом хозяину и что в данном хозяйстве собрано «в одно место большое количество сельских рабочих». При такой методологии любая крупная «крепостническая латифундия или даже плантация, построенная на рабском труде, с орудиями производства, принадлежащими хозяину, может представить собой «более высокую ступень, чем мелкое дехканское хозяйство». К чему только не сможет привести измена марксо­ ленинской диалектике и применение метода механистических «сведений» принципиально отличных явлений к одному и тому же понятию? Но раз уже автор стал на точку зрения, что хозяйство, построенное на чайрикерстве ­более высокий тип хозяйства, чем «мелкое дехканское хозяйство», то само собой разумеется, что большевики никак не могли стать на путь ликвидации этого хозяйства в интересах мелкого производителя­дехкана. Это было бы экономической реакцией. Оппортунистическая концепция революции, как вывод из этого, получает следующую формулировку: «Прежде всего нужно отметить, что в силу известных исторических условий мы не смогли дать ничего дехкану немедленно после завоевания власти. Это несомненно послужило причиной затяжки басмаческого движения. Мы не могли привести немедленно земельной реформы и мы не сделали того, что могли «должны были сделать: объявить о ликвидации прежней задолженности. Несмотря на то, что объективные условия не давали нам возможности установить взамен старых экономических связей новые, как мы имеем это сейчас, все же несомненно большим упущением советского правительства Туркестана было то, что в период с 1917 по 1918 год вопрос о прежней задолженности дехканства не был поставлен. Эта мера здесь, в связи с громадной задолженностью мелкого хозяйства и в связи с ипотечным характером этой задолженности, сыграла бы роль, подобную той, которую сыграл в России декрет о земле. Классовая борьба, развернувшаяся вокруг такого декрета, могла бы в значительной мере расчистить почву для проникновения в кишлак советского кредита. Без этого наш кредит пробивает себе дорогу через весь ростовщический хлам не только советского, но и досоветского периода. Это является одной из причин трудностей борьбы социалистического кредитования с ростовщическим капиталом» Гвоздь вопроса для автора, когда он говорит об аграрной революции в Средней Азии, заключается не в ликвидации остатков крепостничества, а в ликвидации задолженности дехканства ростовщику. Не ликвидация остатков крепостничества могла сыграть роль «подобную той, которую сыграл в России декрет о земле», а ликвидация ростовщической задолженности. В наивном заблуждении, что подлинным остатком феодализма в Средней Азии являлось не чайрикерство, а «условия скупки и кредита», автор дает концепцию революции ­сначала ликвидация задолженности, а потом…, надо полагать, социалистическая революция в сельском хозяйстве. Что революция пошла не по этому пути, это его смущает мало. Сделать так»могли и должны были» но… по ошибке ли партии, или по другим каким причинам не сделали. Автору и невдомек, что если ростовщическая кабала питала собой крепостничество, то тем более, остатки крепостничества, власть бая над землей и чайрикерством питали ростовщичество. Всякая борьба с ростовщичеством могла быть (и была) только полумерой до тех пор, пока в сельском хозяйстве Средней Азии оставались неликвидированными остатки крепостничества и пока не была в самой своей основе подорвана экономическая база ростовщика и землевладельца. Но если указанное обстоятельство (на счет ростовщичества) автора не смутило, то другое обстоятельство не менее важное, его все же смущает: партия во всей своей практике и до земельной реформы, и во время реформы, и после нее ­ никогда не проводила какой­ либо разницы между чайркерством, зачисленным Анишевым по списку вольнонаемного труда (70,5%), и по этому списку не зачисленным (остальные 29,5%). Сказать, что и здесь «ошибка» партии и советской власти ­ автор уже больше не рискует. Но как же тогда быть с основной линией противоречий, проведенной автором между этими двумя частями среднеазиатского полу крепостничества? Запутавшись, автор выходит из положения ценой ревизии еще одного из элементов ленинского учения. Вот этот очередной выверт. «Мы не забываем о том, что сама программа «отрезков» сменилась позже программой национализации земли, но принципиально иное отношение к помещичьим хозяйствам различного типа не изменилось и при переходе к программе национализации. Оно изменились лишь при диктатуре пролетариата, при перерастании буржуазно­ демократической революции в революцию социалистическую, когда мы могли не ограничиваться национализацией земли, но и идти дальше, к экспроприации средств производства. И только при диктатуре пролетариата возможна стала ликвидация этих хозяйств, в то время, как теоретически ликвидация помещичьих, хозяйств в России могла быть и при радикальной буржуазно­демократической революции». Для того чтобы протащить свое утверждение, что одновременная ликвидация всего чайрикеретва в Средней Азии произошла именно потому, что эта ликвидация совершается в эпоху диктатуры пролетариата, тов. Анишев допускает в одном и том абзаце сразу две клеветы на Ленина. Клевета первая, что по Ленину, якобы, только теоретически «ликвидация помещичьих хозяйств в России могла быть мыслима и при радикальной: буржуазно­ демократической революции», и клевета вторая, что после смены программы «отрезков» программой национализации земли у Ленина, «принципиально иное отношение к помещичьим хозяйствам различного типа не изменилось». Вот как сам Ленин опровергает эти клеветнические наветы троцкиста Анишева. Говоря в «Аграрной программе социал­демократии» о второй, крестьянской линии решения аграрного вопроса в России, Ленин формулирует свой взгляд на возможность такого пути следующим? образом: «Какова же другая, крестьянская линия? Либо она экономически невозможна, и тогда все разговоры о конфискации крестьянами помещичьей земли, о крестьянской аграрной революции и прочее ­ одно шарлатанство или пустое мечтание. Либо она экономически возможна, при условии победы одного элемента буржуазного общества над другим ­ и тогда мы должны ясно представить себе, и ясно показать народу конкретные условия этого развития, уело вия крестьянского пересоздания старых землевладельческих отношений по­новому, по капиталистическому». Именно «при условии победы одного элемента буржуазного общества над другим элементом буржуазного общества», то есть как раз «при радикальной буржуазно­демократической революции» решение аграрного вопроса крестьянским методом было экономически возможным. Тов. же Анишев подсовывает Ленину такой взгляд на вещи, который сам Ленин называет «шарлатанством и пусто мечтанием». То же самое и со вторым вопросом. Вот как сам Ленин расценивает ошибку в аграрном вопросе в 1903 году: «Программа 1903 года делает попытку конкретного определения содержания и условия того «пересмотра», о котором в 1885­году социал­демократы говорили в общей форме. Эта попытка ­ в главном пункте программы об «отрезках» ­ основывалась на примерном отделении земель, служащих для крепостническо­кабальной эксплуатации («отрезанные у крестьян в 1861 году»), и земель, эксплуатируемых капиталистически. Такое примерное отделение было совершенно ошибочно, ибо на практике движение крестьянских масс не могло направляться против особых разрядов помещичьих земель, а только против помещичьего землевладения вообще». Ленин основную ошибку программы 1903 года об «отрезках» видит как раз, в примерном отделении земель, служащих для крепостническо­кабальной эксплуатации, и земель, эксплуатируемых капиталистически» и отказывается от этой ошибки, а Анишев изволит утверждайте, что у Ленина «принципиально иное отношение к различного типа помещичьих хозяйствам не изменилось и при переходе к программе национализации…» и что изменилось оно только при диктатуре пролетариата…», «…когда мы могли не ограничиваться национализацией земли, но и идти дальше, к экспроприации средств производства». Как будто Ленин так же, как и Анишев схоластически подходил к определению типа производственных отношений по признаку принадлежности орудий производства хозяину, как будто Ленина останавливала какая­то невозможность в рамках буржуазной революции наряду с национализацией земли национализировать и орудия производства у помещиков… Не верно перенесение основного противоречия в сельском хозяйстве Средней Азии с линии противоречия капитализма и крепостничества на линию произвольно выбранного водораздела между отдельными оттенками в типах этого крепостничества. Не верна и вся анишевская концепция аграрной революции Средней Азии, сводящаяся в конечном итоге к тому, что земреформа ­ это в основе своей социалистическое мероприятие и только в незначительной своей части мероприятие буржуазно­ демократическое. Было, ведь, как раз наоборот. Клевета на Ленина по случаю попытки доказать такие положения ­ лучшая иллюстрация того, как трудно «и невинность соблюсти, и капитал приобрести», и казаться ленинцем, и защищать оппортунистические позиции. Теперь о басмачах. По Анишеву получается, что «затяжка басмаческого движения» произошла потому, что «мы не смогли дать ничего дехкану немедленно после завоевания власти». По не муже получается, что мы дехкану ничего не дали до земельной реформы, то есть до 1925 года, того времени, когда басмачество уже окончательно было ликвидировано. На чем же, спрашивается, базировалась наша победа над басмачами? Если исходить из анишевских положений, то приходится предполагать какую­то совершенно не связанную со Средней Азией, пришедшую извне силу. Но так ли было на самом деле? Когда ЦК РКП 29 июня 1920 года выносил постановление об «основных задачах РКП в Туркестане», то он подходил к вопросу далеко не по анишевски. Он ставил основными задачами партии в Туркестане во­первых: «ликвидацию отношений, создавшихся между пришлым европейским населением и коренными народами в результате пятидесяти с лишком лет империалистической «политики самодержавия». И во­вторых: „ликвидацию патриархально­ феодального наследия, сохранившегося в общественных отношениях ту земного населения, в целях введения советов трудящихся, каковые (советы) должны обеспечить население от всякой эксплуатации и осуществить союз с республиками, в которых пролетариат в состоянии проводить переход к коммунизму» Во исполнение этих задач ЦК наметил целый ряд практических мероприятий, среди которых такие, как: отобрание земли у переселенцев, обеспечение землей безземельных дехкан, обезоружение байства, высылка из Туркестана царских чиновников, уравнение в продовольственном отношении местного населения с русским, поддержка развития местной промышленности и т. д. Все эти мероприятия разве не были теми мероприятиями, которые немедленно давали дехкану не только кое­что, но даже очень многое? Земельная реформа была не первым и даже не одним из первых мероприятий, дававших что­то реальное трудящимся из местного населения. Она была завершением ликвидации патриархально­ феодального наследия, сохранившегося в общественных отношениях туземного населения», которое, «походя, мимоходом» совершила социалистическая революция в Средней Азии. Эта постановка вопроса нашим ЦК для Анишева ­ книга за семью печатями по той простой причине, что его троцкистские очки вообще мешают ему видеть все то «патриархально­феодальное наследие», которое сохранилось в Средней Азии до революции.

Читайте также:  ЖАПОНИЯ ЖӘНЕ ҚЫТАЙДЫҢ ОРТАЛЫҚ АЗИЯДАҒЫ ЭКОНОМИКАЛЫҚ МҮДДЕЛЕРІ

Оставить комментарий